Три товарища: «Алоиз», «Брайтенбах» и «Друг» из советской агентурной сети в Германии (Часть II)

2 812 просмотра

Угол падения
Как ни странно, но за последний год Вилли привязался к Эрнсту, хотя с ужасом осознавал, что Эрнст хам и настоящий преступник. Хитрый, изворотливый и ловкий преступник-полицейский, которому все сходит с рук. Где бы Эрнст не служил, – в Берлине, Данциге, Эссене, снова в Берлине, – он всегда старался устроить себе хорошую жизнь и при этом вечно попадал во всякие истории. Из-за этого он так и не поднялся выше криминаль-обер-вахмистра, хотя и работал в полиции с 1904 года. Чего стоила одна только история с роялями, которые во время войны Эрнст вывез из Польши в Германию…
Каждый раз, когда они вместе проворачивали какое-нибудь сомнительное дельце, Вилли начинали терзать угрызения совести, и он начинал размышлять о чести, совести, верности долгу, патриотизме, но, при этом, обязательно старался найти себе оправдание.
В первые годы службы в политической полиции необычность ее деятельности, секретность, присутствие опасности, риска, ощущение своей власти над людьми – все это вызывало у него большую увлеченность работой. И это не удивительно. Сам характер разведывательной работы порождает у тех, кто ею занимается, чувство принадлежности к элите. Он дает ощущение превосходства и некоторой привилегированности. Однако постепенно романтический флер развеялся и Леман понял, что полиция, как флот и армия, является бюрократической системой, что здесь тоже процветает карьеризм, скрытая борьба между чиновниками за благосклонность начальства, за должности. Всей своей предшествующей флотской жизнью он был приучен к тому, что карьера должна делаться добросовестной службой, проявлением инициативы и смелости, но отнюдь не угодничеством перед начальством и “расталкиванием локтями” сослуживцев. Так, постепенно, Вилли пришел к убеждению, что политическая полиция коррумпирована в прямом и переносном смысле – она защищает власть богачей, не говоря уже о том, что многие чиновники не упускают возможности воспользоваться своим положением, чтобы обогатиться. Принимая участие в вооруженной борьбе в Берлине, Леман думал, что ежечасно рискует жизнью во имя будущего страны и себя тоже. Однако социал-демократическая верхушка использовала таких, так он, лишь в качестве средства для достижения своих политических целей. А потом их безжалостно выбросили на улицу. К политическому разочарованию добавились и личные проблемы: заболевание диабетом, неудача с экзаменом, напряженные отношения с женой, хроническое безденежье… Болезнь требовала ежедневного жертвоприношения – на лекарства уходило более трети его месячного жалованья – и мысль о том, “где добыть деньги?!” ни на минуту не покидала голову.
Его любовь к Флорентине формировалась нелегко и тоже сопровождалась внутренними конфликтами. Неурядицы с Маргарет, одиночество, отсутствие теплоты и понимания в отношениях с женой – все это способствовало сближению с девушкой, но также и подтверждало его вывод о возможности сохранения их отношений лишь при наличии денег. Заколдованный круг: деньги – лекарства – деньги – любовь – деньги… А без денег только Смерть! Но глупо умирать, когда тебе всего 38 лет и у тебя есть любовь.
Друзья отчаянно нуждались в деньгах и в погоне за ними занимались приватным сыском, снабжали информацией частных детективов, пускались в сомнительные и рискованные предприятия. По делам службы они часто посещали собрания и митинги различных политических партий и организаций, подыскивая в этой среде доверенных лиц и подходящих кандидатов для агентурной работы. В социал-демократии Вилли разочаровался. К коммунистам он относился отрицательно – во-первых, не мог простить им Ноябрьское предательство, а во-вторых, их полная ориентированность на большевистскую Россию вызывала серьезную тревогу за судьбу страны в случае их прихода к власти. Кроме того, его раздражало засилие евреев в рядах КПГ. Несмотря на обилие националистических организаций, Леман еще не видел, не ощущал в них той силы, которая была необходима для того, чтобы вырвать страну из хаоса и вернуть Германии ее былое величие.
В отличие от друга, Эрнст смотрел на политику прагматически – у кого и как можно раздобыть деньжат. Коммунисты были не только противны его мировоззрению, но и опасны – Коминтерн кроме подготовки революции в Германии занимался шпионажем. Если начальство узнает о каких-либо сомнительных контактах с коммунистами – в лучшем случае уволят из полиции без права на пенсию; в худшем – отдадут под суд за соучастие в шпионаже! В отношении этого иллюзий быть не могло – политическая полиция располагала неплохой агентурной сетью в коммунистических организациях, многие ценные агенты были на связи у офицеров среднего и высшего руководящего звена, так что вероятность “засветиться” была почти стопроцентной. Нельзя было сбрасывать со счетов и военную контрразведку, которая со времен войны имела свою агентуру в марксистско-интернационалистских кругах, что увеличивало вероятность “попасть в разработку”. В социал-демократах он, как и Вилли, разочаровался. Поразмыслив, Эрнст остановил свой выбор на национал-социалистах, благо слишком частое посещение их митингов и собраний можно было маскировать выполнением служебных обязанностей.
В то время Восточная часть Берлина являла собой настоящее царство марксистского Молоха. Отряды шуцбунда и банды красных люмпенов хозяйничали на улицах, не давая националистам – борцам за будущее Германии – порой даже поднять головы. С приходом в движение Хорста Весселя, члена 47-й берлинской ортсгруппы “Принц Оскар Прусский”, такое положение стало быстро изменяться. Несмотря на молодость, он оказался не только дельным организатором, но и незаурядным оратором, способным зажечь пламень воодушевления в сердцах слушателей. Его пылкие речи убеждали скептиков, наставляли на истинный путь заблудившихся, а главное – вырывали молодежь из рядов противника. Со своими товарищами Хорст проникал в самые укромные уголки коммуны, чтобы говорить и проповедовать национальную идею. Кто шел за ним – находил в нем лучшего друга. Кто же становился против него, очень скоро убеждался, что у этого юноши железный кулак. Уличные баталии стали делом вполне обыкновенным. Почти ежедневно полицейские сводки пестрили сообщениями о яростных схватках, результатом которых были жертвы обоих сторон.
Эрнст регулярно изучал сводки о происшествиях с участием коммунистов – “московских севрюг”, как их называли немецкие патриоты – и национал-социалистов, агентурные сообщения и другие оперативные материалы. Он пришел к выводу, что сможет оказать нацистам серьезные услуги, информируя их о том, какими материалами против них располагает полиция, а так же передавая информацию о деятельности коммунистических организаций. Решение было принято. Оставалось только выйти на надежного человека в руководстве НСДАП и договориться о сотрудничестве на коммерческой основе.
1923-й: Борьба в Руре и экономический кризис
2-го января в Париже открылась конференция Антанты по репарационному вопросу. Предложение премьер-министра Лоу предоставить Германии мораториум в выплате репараций без залога и гарантий на 4 года подверглось резкой критике со стороны премьер-министра Франции Раймона Пуанкаре. “Обладание Лотарингией, ее залежами руды и доменными печами, но без рейнского-вестфальского угля для Франции бесполезно”, – утверждал французский лидер, а газеты Франции об этом писали: “Располагая рурским и саарским углем, мы стали бы хозяевами значительной части европейского рынка. Будучи хозяевами Рура, мы на равной ноге можем состязаться с англичанами, и, в свою очередь, диктовать им наши условия. Экономическое равновесие изменится в нашу пользу”.
Трехдневные жаркие дебаты не привели к согласию бывших союзников и 4 января, на последнем заседании конференции Антанты, произошел разрыв между позициями стран по репарационному вопросу: Франция приняла решение оккупировать Рур, Великобритания резко осудила французский план.
11 января 1923 года девять французских и бельгийских дивизий (примерной численностью около 100 тыс. чел.), под предлогом наказания Германии за уклонение от выплаты предусмотренных Версальским договором репараций, перешли р. Рейн и заняли г. Эссен и его окрестности.
Рейхсканцлер Куно до последней минуты был убежден в том, что какое-нибудь обстоятельство остановит действия Пуанкаре. Когда французская оккупация все же началась, кабинет министров, в заседании которого приняли участие президент Ф. Эберт, командующий рейхсвером X. Сект и бессменный министр-президент Пруссии социал-демократ О. Браун, принял решение об организации пассивного сопротивления. В этот же день правительство Эберта отозвало из Франции и Бельгии своих послов и обратилось с воззванием “К германскому народу”.
Коммунисты решили использовать кризисную ситуацию в своих целях и в ответ на воззвание Эберта ЦК КПГ призвал немецкий народ, а также руководство СДПГ и профсоюзов, к созданию Единого фронта для борьбы с оккупацией и правительством Куно. Через два дня германских коммунистов официально поддержала Москва, опубликовав обращение ЦИК “К пролетариату Германии” и “К народам всего мира”.
12 января германское правительство направило Франции ноту, в которой, в частности, говорилось: “Французское правительство тщетно пытается замаскировать серьезное нарушение договора, давая мирное объяснение своим действиям. То обстоятельство, что армия переходит границу не оккупированной германской территории в составе и вооружении военного времени, характеризует действия Франции как военное выступление”.
13 января, выступая в рейхстаге, Куно обвинил Францию в намерении уничтожить Германию: “Дело идет не о репарациях. Дело идет о старой цели, которая уже больше 400 лет ставится французской политикой… Эту политику наиболее успешным образом вели Людовик XIV и Наполеон I; но не менее явно ее придерживались и другие властители Франции до настоящего дня…” и заявил, что Германия прекращает репарационные платежи Франции и Бельгии. Рейхсканцлер призвал население Рура к бойкоту всех распоряжений оккупационных властей и отказу от уплаты налогов.
Курс пассивного сопротивления встретил широкую поддержку партий и профсоюзов. Что же касается КПГ, ставшей после объединения с левыми “независимцами” массовой партией, то она выдвинула лозунг “Бейте Пуанкаре и Куно в Руре и на Шпре!”, который, по сути, раскалывал общий национальный фронт сопротивления оккупантам.Оккупационный паспорт
21 января командующий франко-бельгийскими оккупационными войсками генерал Дегут запретил вывоз угля из Рура в Германию, а к 28 января французские войска установили пограничный контроль на границе оккупированной Рурской области, фактически отрезав ее от остальной Германии. Оккупация Рура лишила страну 7% ее территории с населением в 3 млн. человек, 70% добычи каменного угля, 54% выплавки чугуна и 53% стали; 60% рабочих становились безработными.
Необходимо отметить, что эта акция не была совершенно неожиданной, ибо Франция уже дважды вводила в Рурскую область свои войска и с тех пор не раз угрожала повторением подобного вторжения. Первый по счету ввод французских войск в Рурскую область произошел еще в мае 1920 года, в связи с обеспокоенностью Франции развернувшимися там военными операциями белых добровольческих корпусов против Рурской Красной Армии; второй – в марте 1921 года, с целью ускорить выплату Германией военных репараций. В обоих случаях союзники Франции по Антанте (в первую очередь – Великобритания, Италия и США) предпочли не участвовать в оккупации Рура, что несколько приободряло немцев и вселяло надежды на будущее.
Франция отнюдь не скрывала своих амбициозных планов расчленения Германии и создания на левобережье Рейна вассального по отношению к Франции германского квази-государства по типу Рейнского Союза. Еще в 1919 году, при подписании Версальского мирного договора, Раймон Пуанкаре потребовал раздела страны и подписания мирного договора с Германией отдельно от Пруссии. Однако Великобритания и Соединенные Штаты не поддержали эти требования. По мнению Ллойд Джорджа, окончательные условия были настолько суровы, что “через 25 лет мы можем получить еще одну войну”.
(Заглядывая вперед, отметим, что Ллойд Джордж был наиболее реалистически мыслящим политиком того времени и ошибся только в сроках. 7 марта 1936 года немецкие войска общей численностью приблизительно в 35 тысяч человек перейдут временную границу с Рейнской областью и займут все основные немецкие города. Повсюду их будут встречать с цветами и радостью, несколько охлаждавшейся страхом перед возможными действиями союзников. Состоится торжественное заседание Рейхстага. Гитлер обратится по радио ко всей Германии и ко всему миру. Речь его будет длиться полтора часа. Он заявит о занятии Рейнской области германскими войсками и осудит франко-советский договор о взаимопомощи от 2 мая 1935 года. Проведенный в конце марта референдум покажет, что 99 (!) процентов немецких граждан выступают за присоединение Левобережья Рейна к Германии. Это будет первая военно-политическая акция новой Германии. Пока бескровная…
Но все это произойдет только через семнадцать лет!)
А пока в своей оккупационной зоне в Рейнской области французы всячески поддерживали сепаратистов, провозгласивших в июне 1919 года так называемую “Рейнскую республику”. Правда, “с первого захода” этот амбициозный французский проект не осуществился из-за отсутствия поддержки среди населения Рейнской области. А с началом оккупации Рурской области столкновения между местным населением Рейнской области и франко-бельгийскими оккупационными войсками участились.
В январе была разгромлена типография Гуттенберга, работавшая на сепаратистов. В разрушении ее цехов принял участие восемнадцатилетний Рихард Шерингер, будущий видный деятель национал-большевизма в Германии, осужденный заочно за эту акцию к 10 годам тюремного заключения.
Члены “ушедших в подполье” добровольческих корпусов направлялись в Рурскую область для проведения секретных акций. Они совершали нападения на представителей франко-бельгийских оккупационных войск, взрывали железнодорожные пути, мосты и вокзалы с целью нарушить вывоз рурского угля – в счет репараций – во Францию и Бельгию. Кроме того, фрейкоровцы ликвидировали предателей, сотрудничавших с французами, и сепаратистов. Так, 31 марта 1923 года они убили лидера рейнско-пфальцского сепаратистского движения Смеетса, выступавшего за отделение Рейнской области от Германии.
* * *График
Третья оккупация Рура подтолкнула немецкую экономику к пропасти. Свидетельствует Лион Фейхтвангер: “Выход из строя Рурской области затормозил работу всего государственного механизма. Правда, деревня расквиталась с недоимками, нажилась на инфляции: все новые и новые крестьяне обзаводились автомобилями и кровными рысаками. Но в городах рыскал голод. Как в годы войны, хлеб становился все хуже. Росло число желудочных заболеваний. Школьники не получали завтраков, на уроках падали в обморок. Туберкулез стал обычным заболеванием, а средства, которые ландтаг отпускал на борьбу с ним, были в сто двадцать раз меньше, чем средства на борьбу с ящуром. Увеличилась смертность и среди грудных детей. Молодые матери принуждены были отнимать их от груди и поступать на работу. Люди снова селились в сырых лачугах, за отсутствием белья обертывались газетами, детей укладывали в картонные коробки. Зима выдалась суровая. На полях Рурской области продолжали расти горы угля, но их постепенно скрывала пелена снега, а большинство немцев дрожало в нетопленых помещениях. Доллар стоил двадцать тысяч восемьсот пятьдесят марок, булочка – семьдесят пять, фунт хлеба – семьсот, фунт сахара – тысячу триста. Заработная плата не поспевала за ростом цен. Кардинал-архиепископ Мюнхенский сказал, что дороговизна и спекуляция пищевыми продуктами производят большие опустошения, чем избиение младенцев в Вифлееме и самые голодные годы, о которых повествуется в Библии”.
Динамика
Прошло всего несколько дней, инфляция прогрессировала…
“Доллар уже стоил двадцать четыре тысячи шестьсот тринадцать марок, фунт мяса – три тысячи пятьсот, кружка пива – тысячу двадцать марок… Многие “трехчетвертьлитровые рантье”уже не могли позволить себе даже четверти литра пива. Голодные, кружили они по большим пивным заведениям, где когда-то приятно коротали вечера, подбирали хлебные и сырные корки, довольствовались чужими опивками. Ослабевшие духом, питались надеждами, жили бессмысленными слухами. Каждый день приносил новые вести: имперское правительство якобы готовит карательную экспедицию в Баварию, Саксония и Тюрингия якобы собираются объявить ей войну. Но особенно много разговоров было о нападении на Рурскую область. Террористические акты германских патриотов над иноземными захватчиками вызывали всеобщий восторг”.
Но это было только начало трагедии. С июня 1923 г. правительство Куно практически уже не контролировало положение в стране. Политика пассивного сопротивления не оправдала надежд рейхсканцлера на прекращение оккупации, а ее продолжение грозило развалить государство.
Летом коммунисты спровоцировали волну забастовок. Сначала прекратили работу 100 тыс. берлинских металлистов, затем крупные волнения начались среди сельских рабочих. Появилась реальная угроза повторения событий ноября 1918 г. Видя, что рейхсканцлер не в силах овладеть ситуацией, 11 августа фракция Социал-демократической партии Германии (СДПГ) в рейхстаге отказала ему в доверии. Это стало неожиданностью для Эберта, но президент не захотел защищать человека, которому всего девять месяцев назад доверил пост главы правительства.
Человеку, пришедшему ему на смену, было суждено стать главным политиком Германии на протяжении последующих пяти лет и последней надеждой немцев на выживание республики. Став 13 августа главой коалиционного правительства, Штреземан нашел в себе мужество объявить 26 сентября (на следующий день после введения президентом осадного положения в Германии) о прекращении пассивного сопротивления в Руре и возобновлении репарационных платежей. Он потребовал также предоставления правительству чрезвычайных полномочий, которые были ему даны рейхстагом 13 октября. Иного пути выхода из кризиса просто не существовало.
Во второй половине года ежемесячная инфляция составляла около 35.000 процентов. Это значит, что на протяжении полугода цены удваивались в среднем каждые три дня.
Особенно высоким уровень инфляции был в октябре. В это время денежная система была полностью разрушена. Марка падала в цене едва ли не каждый час. Посетители ресторанов расплачивались за обед заранее, потому что к его концу обед мог подорожать в два-три раза. Даже отапливать помещение было дешевле банкнотами, чем углем. На предприятиях и в учреждениях заработную плату выдавали дважды в день, отпуская после этого персонал на полчаса, чтобы он успел что-нибудь купить. В качестве денег широко использовались сигареты.
Анархия ценообразования нарушала привычную сопоставимость товаров и услуг: так, иногда было дешевле проехать по железной дороге из одного города в другой, чем оплатить трамвайную поездку. Это был призрачный мир, в котором цена почтовой марки по номиналу была равна довоенной стоимости фешенебельной виллы.
15 ноября 1923 года один доллар оценивался в 4,2 трлн. рейхсмарок; к тому времени цены выросли в среднем в 1,4 трлн. раз по сравнению с докризисным уровнем. В обращении ходили купюры достоинством в 200 миллиардов (200.000.000.000) марок. Такая банкнота в ноябре 1923 года стоила меньше, чем пять американских центов.
Более 300 фабрик изготавливали бумагу для денег. День и ночь в 133 типографиях из-под 1783 прессов бесконечно текли триллионы денежных знаков (отпечатанные обычно только на одной стороне бумажного листа), которые военные развозили затем в огромных коробах по местам выплат.
Но в то же время инфляция была выгодна владельцам материальных ценностей. Они брали банковские кредиты и вкладывали средства в промышленные предприятия, недвижимость и т.п. Инвестиции приносили надежную прибыль, а кредит возвращался обесцененными деньгами. Таким способом сколачивались огромные состояния. Самым богатым капиталистом того времени был Г. Стиннес. Он создал гигантскую империю из 1340 предприятий, шахт, рудников, банков, железнодорожных и судоходных компаний, на которых в Германии, Австрии, Венгрии, Румынии трудились более 600 тыс. рабочих.
Свой маленький бизнес делали в период инфляции тысячи мелких спекулянтов и жуликов, которые за бесценок скупали у отчаявшихся людей ценные вещи, картины, драгоценности, чтобы выгодно сбыть их в Голландии или Бельгии за твердую валюту. Скупая запасы продуктов, они затем втридорога продавали их на черном рынке. Все это вело к росту преступности, падению общественной морали, цинизму, который проявлялся в песенках, театральных пьесах и карикатурах. Невиданных размеров достигла проституция (как женская, так и мужская). Будущее казалось таким безысходным, что надо было спешить наслаждаться настоящим, если, разумеется, для этого были средства.
Инфляция привела к страшному обнищанию средних слоев и мелкой буржуазии, имевших не материальные ценности, а денежные сбережения, превратившиеся в труху. По сравнению с 1913 г. число лиц, получающих социальное пособие, возросло втрое. Большинство их составляли старики и вдовы, которые в нормальных условиях могли бы спокойно жить на свои пенсии и сбережения.
Мелким торговцам, коммерсантам и ремесленникам, в отличие от Стиннеса, было не так-то легко получить кредит в банке. Они полностью зависели от развития местного рынка и были вынуждены закупать товары, сырье и орудия труда по фантастически высоким ценам. А поскольку в июле 1923 г. был введен государственный контроль за розничными ценами, то мелкие производители потеряли возможность компенсировать затраты повышением цен на свои изделия. Кроме того, именно они несли основное бремя налогов. Инфляция ударила по ним сильнее, чем война.
Рабочие страдали от инфляции меньше, поскольку на ее первой стадии безработица была еще сравнительно небольшой, а заработная плата, благодаря действиям профсоюзов, росла. Но когда с апреля 1923 г. марка стала падать, их положение начало ухудшаться, стремительно увеличивался разрыв между заработной платой и стоимостью жизни. В конце 1923 г. среди организованных в профсоюзы рабочих 23,4% были безработными, а 47,3% – заняты неполный рабочий день с соответственным уменьшением заработной платы и лишь 29,3% рабочих получали плату за полный рабочий день. Профсоюзы, лишившиеся своих денежных накоплений, были бессильны помешать тому, чтобы заключенное в 1918 г. соглашение “О трудовом сотрудничестве” кануло в небытие. Фактически был отменен восьмичасовой рабочий день и на большинстве предприятий его продолжительность составляла десять часов. Рабочие в массовом порядке выходили из профсоюзов, численность которых в 1923 г. сократилась почти вдвое.
Но самыми беззащитными перед инфляцией оказались больные. Взметнувшиеся вверх цены на лекарства и расходы на гонорары врачам сделали медицинское обслуживание недоступным для миллионов людей. И это как раз в то время, когда постоянное недоедание ослабляло человеческий организм и приводило к болезням и эпидемиям, напоминавшим страшные времена “брюквенной зимы” 1916/17 г. В больших городах росла смертность.
Не лучше было и положение детей и подростков. В Берлине в 1923 г. в народных школах 22% мальчиков и 25% девочек имели рост и вес гораздо ниже нормального для их возраста. Постоянно увеличивалось число серьезно больных детей. Так, в берлинском районе Нойкельн до войны детей, больных туберкулезом, насчитывалось 0,5%, а в 1922 г. – 3,2%; до войны в районе Берлин-Шенеберг болели рахитом 0,8% школьников, а в 1922 г. – 8,2%.
Нации начинало угрожать вымирание.
* * *
В Москве решили использовать Рурский кризис и Коминтерн в очередной раз принялся усердно разжигать пламя германской революции. Свидетельствует Вальтер Кривицкий, советский военный разведчик и непосредственный участник событий в Рурской области:
“Когда до нас дошла новость об оккупации Рура французами, группа из пяти-шести сотрудников, в которую входил и я, получила задание немедленно отправиться в Германию. В течение суток все формальности были улажены. Москва надеялась, что в результате французской оккупации откроется путь для нового наступления Коминтерна в Германии. Нас послали в Германию для разведки, мобилизации недовольных элементов в Рурской области и подготовки рабочих к благоприятному моменту для восстания.
У меня сразу же сложилось впечатление, что страна находится накануне катастрофы. Инфляция подняла цены до астрономических высот, росла безработица, ежедневно случались уличные стычки рабочих с полицией или рабочих с нацистскими боевиками. Оккупация Рурской области французами подлила масла в огонь. Казалось даже, что измученная и истощенная Германия в любой момент может ввязаться в самоубийственную войну с Францией.
Мы сразу же образовали три типа организаций в Германской компартии: разведслужбу, действующую под руководством Четвертого отдела Красной Армии; военные формирования как ядро будущей Красной Армии Германии и небольшие отряды боевиков, в функции которых входило разложение морального духа рейхсвера и полиции.
Возглавлять разведслужбу партии мы назначили Ганса Киппенбергера, сына гамбургского издателя. Он неустанно трудился над созданием сложной сети осведомителей в армии и полиции, правительственном аппарате, во всех политических партиях и враждебных нам военизированных организациях. Его агенты проникли в монархическую организацию “Стальной шлем”, в отряды “Вервольфа” и нацистов. С помощью боевиков они, соблюдая секретность, выясняли у определенной части офицеров рейхсвера, какую позицию те займут в случае коммунистического переворота.
В Германии мы работали над организацией военных коммунистических формирований для будущей германской Красной Армии по строго продуманному плану, деля их на отряды по сто человек (Hundertschaft). Мы составляли списки коммунистов – участников первой мировой войны, располагая их по рангу. Из этого списка мы намеревались сформировать офицерский корпус германской Красной Армии. Подобрали и технический персонал из числа опытных специалистов: пулеметчики, артиллерийские командиры, авиаторы и связисты из квалифицированных радистов и телефонистов. Шло обучение женских отрядов для медико-санитарной службы.
Однако в Рурской области из-за французской оккупации мы столкнулись с неизвестной нам доселе проблемой. Рур представлял собой сцену одного из самых странных спектаклей в истории. Немцы, не способные противиться французской армии силой, стали оказывать там пассивное сопротивление. Остановились шахты и фабрики, на которых оставался минимум персонала, чтобы не допустить затопления шахт и сохранить в порядке фабричное оборудование. Железные дороги почти не действовали. Росла всеобщая безработица. Правительство, боровшееся с колоссальной инфляцией, вынуждено было практически полностью содержать все население Рура». (Кривицкий В.Г., 1991)

* * *
Войска Франции (на треть состоявшие из негров, что должно было еще сильнее унизить немцев) ответили на рост саботажа и забастовочного движения усилением репрессий.
31 марта 1923 г. французские солдаты заняли крупповский завод в Эссене. В ответ на требование рабочих покинуть территорию завода солдаты открыли огонь. Были погибшие и раненые. Но оккупационные власти обвинили в побоище не французских офицеров, устроивших его, а руководителей и служащих завода. Сам Г. Крупп в мае был приговорен к штрафу в 100 млн. марок и пятнадцати годам тюрьмы, из которых он, впрочем, отсидел всего семь месяцев.
Сопротивление немецких железнодорожников французы попытались сломить другим путем. В первом полугодии 1923 г. более 5000 семей рабочих и служащих выселили из их жилищ, более 4000 человек были высланы из Рура.
Свирепость оккупационных властей дала праворадикальным силам повод к переходу от пассивного сопротивления к активному противодействию.Лейтенант Альберт Лео Шлагетер
Одним из героев сопротивления был Альберт Лео Шлагетер, со школьной скамьи ушедший добровольцем на фронт. В 1917 году, после присвоения звания лейтенанта, он принял под командование батарею. Молодой лейтенант оказался прирожденным фронтовым офицером, который понимал, что надо расположить к себе своих людей через образцовое самообладание и заботу о них. За свои солдатские подвиги он был награжден Железным крестом первого и второго классов. В ходе демобилизации Шлагетер 11 декабря 1918 года был уволен с воинской службы.
Вернувшись домой, он попытался вернуться к гражданской жизни – поступил на экономический факультет фрайбургского университета и вступил в католическое студенческое объединение. Однако после короткой учебы его снова позвало чувство долга: Шлагетер вступил как командир батареи в баденский добровольческий корпус “Медем”, чтобы его в рядах принять участие в затяжных боях с большевиками на Балтике: “Если политики в такое время, как наше, когда наши враги стоят у всех границ, чтобы разорвать нашу страну на части, не находят ничего более важного, чем говорить и накапливать протоколы заседаний, значит мы являемся государством, так как только у нас жива еще вера в народ и родину. А они разбазаривают нашу землю, чтобы сохранить свою жалкую власть”. В конце года оставшиеся в живых из добровольческого корпуса “Росбах” возвратились назад в рейх. Недостаточная поддержка балтийских добровольцев со стороны правительства рейха и временное использование в интересах антибольшевистской интервенционистской политики Англии освободили его от иллюзий: “Мы презираем буржуазию и все же спасаем ее ценой нашей крови. Мы выступили, чтобы защитить свободу нации и поддержать правительство, которое предало нацию… Мы против грязной политики Англии, и все же мы ее лучшие солдаты”.Казнь
В марте 1920 года батарея Шлагетера в составе морской бригады “Левенфельд” участвовала в подавлении левого мартовского мятежа в Руре. В январе 1921 года из-за польского восстания в Верхней Силезии последовало новое дело. Батарея сражалась в составе штурмового батальона “Хайнц” против польских мятежников. Хайнц Оскар Хауенштайн организовал также нелегальное вооруженное сопротивление в подполье, в чем ему энергично помогал Шлагетер. Лейтенант принимал участие в террористических актах против предателей и в качестве контрразведчика занимался выявлением врагов. В феврале 1921 года вместе с группой он освободил заключенных из занятой французскими войсками крепости Косель, которых собирались депортировать на остров Дьявола во Французской Гвиане.
При помощи огневой поддержки батареи Шлагетера добровольческому корпусу “Оберланд” удался штурм захваченного польскими войсками Аннаберга.
Под давлением союзников правительство рейха нанесло добровольцам удар в спину и приказало распустить отряды. Между тем, опытный в делах разведки Шлагетер направился в Данциг, чтобы там заниматься шпионажем против поляков.
Когда в октябре 1922 года Россбах и Хауенштайн основали Национально-социальное объединение как предшественницу северогерманской организации НСДАП, Шлагетер был с ними. Организация стала коллективным членом НСДАП, вследствие чего ее члены также считались членами партии. В январе 1923 года Шлагетер принял участие в первом общегерманском партийном съезде НСДАП в Мюнхене. Пренебрегая запретом Гитлера, в конце февраля он принял участие в борьбе в Руре против французских оккупационных властей – создал особую штурмовую группу, совершавшую акты саботажа и диверсий против оккупационных войск. Штаб находился в Эльберфельде, и снова Хауенштайн руководил подпольными активистами. В организации состоял ряд будущих высших функционеров национал-социалистической партии – Виктор Лутце, Эрих Кох, Карл Кауфман, Франц Пфеффер фон Саломон.
После успешных диверсий на вокзале Хюгель в Эссене и на железнодорожном мосту у Калькума (март-апрель), французы напали на след Шлагетера и 5 апреля первый раз в Кайзерверте было опубликовано сообщение о розыске его как преступника. Французский агент, внедрившийся в организацию Хайнца, выдал подпольную группу, и уже 7 апреля оккупанты арестовали Шлагетера в Эссене. Сначала он находился под арестом в помещении рейнско-вестфальского угольного синдиката, французского центра пыток, а затем в участковом суде Вердена и в тюрьме Дюссельдорф-Дерендорф. Очень скоро большинство товарищей Шлагетера также были выданы и арестованы.
Французы устроили короткий процесс: уже 8 мая военный трибунал приговорил Альберта Лео Шлагетера к смерти. Вместе со смертным приговором Шлагетеру были вынесены приговоры и его соратникам: Садовски – пожизненное заключение, Вернеру – 20 лет принудительных работ, Беккеру – 15 лет, Циммерманну — 10 лет. Кассационные жалобы защиты были отклонены. Шлагетер отказался подавать прошение о помиловании: ”Я не привык просить о пощаде”.
Всплеск возмущения поднялся в Германии и в нейтральных странах, даже правительство рейха заявило формальный протест в Париж.
26 мая 1923 года Альберт Лео Шлагетер был казнен на Гольцхаймерской пустоши у Дюссельдорфа. Незадолго перед казнью он заметил: “Sei was du willst, aber was du bist, habe den Mut, ganr ru sein”. В противоположность бесчестным судьям военного трибунала и допрашивавшим его офицерам командир французской расстрельной команды воздал мертвому воинские почести опущенной шпагой. Похоронная процессия в Шёнау превратилась в националистическую демонстрацию протеста против оккупации Рура и рейнского сепаратизма. Несмотря на запрет Гитлера участвовать в борьбе за Рур, 10 июня 1923 года по инициативе НСДАП в Мюнхене прошел день поминовения, что стало началом культа Шлагетера.
Вальтер Кадов, предавший Шлагетера, пять дней спустя по поручению Мартина Бормана (будущего руководителя партийной канцелярии Гитлера) был убит. Один из участников убийства выдал остальных. Мартин Борман был осужден к 1 году, а Рудольф Хёсс (будущий заместитель коменданта концлагеря Заксенхаузен; впоследствии организатор концлагеря Аушвиц) к 10 годам тюремного заключения.Памятник
На Гольцхаймерской пустоши 23 мая 1931 года был воздвигнут памятник в честь Шлагетера, созданный профессором Клеменцом Хольцмайстером. На саркофаге были выбиты слова рабочего поэта Гейнриха Лерша: “Германия должна жить, даже если мы должны умереть”. 141 памятный камень в честь борцов за Рур находился далее у склепа, над которым возвышался стальной крест 27 метров в высоту. Хотя общая площадь была рассчитана только на 10 тысяч человек, 50 тысяч собирались на празднества. Памятник был снесен в 1946 году по решению городского совета депутатов Дюссельдорфа.
* * *Карл Бернгардович Радек (Собельсон)
Казнь Альберта Лео Шлагетера имела сенсационные последствия: 21 июня 1923 года Карл Радек на третьем пленуме исполнительного комитета Коммунистического Интернационала воздал должное борьбе Шлагетера против французских оккупационных властей и предложил вступить в военно-политический союз с национал-социалистами против Антанты. Начал он с того, что предложил воздать честь памяти “мученика” – молодого нациста Лео Шлагетера, только что расстрелянного французскими оккупационными властями в Рейнской области: “Мы не должны замалчивать судьбу этого мученика немецкого национализма, имя его много говорит немецкому народу… Шлагетер, мужественный солдат революции, заслуживает того, чтобы мы, солдаты революции, мужественно и честно оценили его. Если круги германских фашистов, которые захотят честно служить германскому народу, не поймут смысла судьбы Шлагетера, то Шлагетер погиб даром…”.
И далее: “Против кого хотят бороться германские националисты? Против капитала Антанты или против русского народа? С кем они хотят объединиться? С русскими рабочими и крестьянами для совместного свержения ига антантовского капитала или с капиталом Антанты для порабощения германского и русского народов?”
Дальнейшее подробно описал израильский публицист М. Агурский: “Речь Радека произвела бурю в Германии. Граф фон Ревентлов, один из ведущих лидеров правого национализма, впоследствии примкнувший к нацистам, и некоторые другие националисты стали обсуждать возможность сотрудничества с коммунистами, а главный коммунистический орган “Роте Фане” предоставлял им место. Коммунисты выступали на собраниях нацистов, а нацисты – на собраниях коммунистов. Тогдашний лидер немецкой компартии еврейка Рут Фишер призывала к борьбе против еврейских капиталистов, а нацисты призывали коммунистов избавиться от их еврейских лидеров, обещая взамен полную поддержку…”.
* * *
Обеспокоенные принимавшей все большие масштабы партизанской войной в Рурской области, французские оккупационные власти в очередной раз попытались разыграть карту “рейнско-рурского сепаратизма”.
Неосмотрительные наблюдатели считали, что сепаратистское движение – не что иное, как плод французской пропаганды. На самом деле оно родилось на месте и было очень серьезным. Во многих домах Рейнланда можно было увидеть бюсты Наполеона, создателя Конфедерации Рейна. Все чаще и чаще можно было услышать жалобы жителей на то, что Пруссия обирает их богатую страну.
По указке оккупантов ряд крупных монополистов и политиков, в том числе Отто Вольф (глава одноименного концерна тяжелой промышленности), банкир Луи Гаген (Леви) и верховный бургомистр Кельна Конрад Аденауэр (в будущем – первый канцлер Федеративной Республики Германии после Второй мировой войны) в конце октября – начале ноября 1923 года организовали в Аахене, Бонне, Кобленце, Трире, Висбадене и в других городах беспорядки с целью отделить от Германии Пфальц и Рейнскую область. Монополист Отто Вольф, агент влияния московских большевиков, снабжавший их на льготных условиях нефтедобывающим оборудованием, и политический конфидент Конрада Аденауэра, открыто провозгласил курс на “самостоятельный Рейнланд”. Под защитой французских штыков местные сепаратисты, финансировавшиеся на французские деньги, провозгласили в Аахене и Кобленце очередную марионеточную “Рейнскую республику”, а в Шпейере – “Пфальцскую республику” (“президент» которой был тут же убит ветеранами “бригады Эрхардта”).
21 октября 1923 года рейнские сепаратисты во главе с Маттесом (демонстративно носившим вместо традиционной немецкой шляпы французский берет) захватили государственные и общественные учреждения Аахена. 22 октября последовали аналогичные акции сепаратистов в Трире, Кобленце, Висбадене, Бонне и в других городах, после чего при французской поддержке была в третий раз (!) провозглашена “Рейнская республика”. Однако эти планы отделения Рейнской области от Германии разбились о стойкое сопротивление германских добровольцев, разгромивших силы сепаратистов, несмотря на то, что французы продержали свои войска в Рурской области еще несколько месяцев.
Продолжение следует


Виктор Македонски
Богумил Костов
Независимые исследователи деятельности спецслужб и истории Третьего Рейха